Глава 2



НЕПОСРЕДСТВЕННЫЕ ПРЕДШЕСТВЕННИКИ

СТРУКТУРНОЙ ЛИНГВИСТИКИ



К числу предшественников структурной лингвистики, вне всяких сомнений, принадлежал Ф.Ф. Фортунатов, создавший замечательно стройное для своего времени грамматическое и общелингвистическое учение. Однако по ряду причин ему не суждено было оказать того влияния на развитие науки, на которое мог бы рассчитывать ученый его масштаба. В качестве своих непосредственных предшественников и учителей представители трех основных школ структурной лингвистики называют не Ф.Ф. Фортунатова, а И.А. Бодуэна де Куртенэ и Ф. де Соссюра.

И.А. Бодуэн де Куртенэ, который, по словам Л.В. Щербы, в равной мере принадлежал и русской и польской науке, во многом предвосхитил открытия Ф. де Соссюра, хотя и не создал цельной концепции, которая могла бы сравниться с соссюровской по законченности, последовательности и ясности. Основные идеи его учения можно суммировать следующим образом:

1. Он обратил внимание на отличие "языка как определенного комплекса известных составных частей и категорий… от языка как беспрерывно повторяющегося процесса". (Эта мысль получила впоследствии четкую формулировку в учении Ф. де Соссюра о языке и речи.) С этим связано предпринятое впервые Бодуэном расщепление понятий звука и фонемы, которые до него не различались. С точки зрения Бодуэна, в языке существует не звук, а фонема, или "звукопредставление", т.е. психическая, а не материальная единица.

В учении Бодуэна о фонеме достойны внимания следующие четыре пункта:

1) Фонема понималась им, особенно в поздний период его деятельности, как "представление одновременного сложного комплекса произносительных работ", как сумма артикуляторных и акустических представлений – кинакем и акусм.

2) Он понимал, что фонемы выполняют различительную функцию. Хотя сами фонемы не имеют значения, они, равно как и "более дробные произносительно-слуховые элементы", "семасиологизуются" и "морфологизуются"; ср. следующие примеры Бодуэна: сад – зад (семасилогизовано представление работ голосовых связок), мать – дать (семасиологизована, помимо прочего, работа мягкого неба).

3) Бодуэн считал нужным разработать такие обозначения, при которых каждому представлению произносительной работы, входящему в состав фонемы, соответствовал бы свой символ.

4) В изучении звуков "Бодуэн стремился к использованию максимально более объективных и точных методов, высказывая при этом гипотезы, поражающие своей прозорливостью (в частности, мысль о таком акустическом исследовании звуков, которое позволило бы представить их визуально)".

Именно к таким взглядам Бодуэна восходит современное структурное понимание фонемы как пучка дифференциальных фонологических признаков, метод описания фонем с помощью так называемых матриц идентификации и экспериментальные спектрографические приемы исследования фонем, позволяющие представить каждую фонему визуально. К сожалению, фонетические и фонологические высказывания Бодуэна, опережавшие состояние современной ему науки, не могли приобрести более конкретного характера из-за отсутствия экспериментальных методов и соответствующей аппаратуры для выделения дифференциальных признаков фонем.

2. В период безраздельного господства сравнительно-исторического языкознания, когда единственным объектом лингвистики, заслуживающим научного внимания, считался исторический процесс, Бодуэн разграничил в языке динамику (процесс) и статику (состояние) и впервые выдвинул мысль о том, что лингвистика должна в равной мере заниматься обеими. "Вне бодуэновской школы,– писал Л.В. Щерба,– все считали, что научность грамматики состоит в ее историчности… теперь, благодаря главным образом Бодуэну, никто не сомневается в том, что описательная грамматика тоже есть предмет науки…".

В связи с этим "стоит и предпочтение, которое Бодуэн всегда отдавал… живым языкам перед мертвыми; на живых языках скорее можно изучить связь явлений, причины их изменений, всю совокупность факторов, управляющих жизнью языка". При этом в живых языках его интересовала сложившаяся система, а не пережитки некогда существовавших форм и категорий, которые были основным предметом анализа для младограмматиков, так как он понимал, что сложившаяся в данном состоянии языка система может отличаться от системы, характерной для предыдущего состояния языка1.

3. Бодуэн был одним из первых исследователей, обративших внимание на специфическую структуру письменной речи, отличную от структуры устной речи. Он понимал, что грамматические парадигмы могут иметь различный вид в зависимости от того, какую форму языка – письменную или устную – мы имеем в виду. В связи с этим Бодуэн разграничил понятие буквы и звука, "благодаря чему многие разделы морфологии приобретают совершенно иной вид, чем тот, к которому мы привыкли в старых грамматиках: й в словах край, май оказывается не окончанием именительного падежа единственного числа, а составляет неотъемлемую часть основы: то же и в личных прилагательных притяжательных мой, твой, которые именительные падежи, оказывается, образуют по именному склонению".

4. Бодуэну принадлежат пророческие мысли о будущем лингвистики и о роли, которую займет в ее дальнейшем развитии математика. Как указывает Р. Якобсон, начиная с 70-х годов прошлого столетия, Бодуэн обсуждал вопросы непрерывного и дискретного в языке. В 1909 году он выразил убеждение, что лингвистика по мере своего развития будет становиться все ближе к точным наукам. Он предвидел использование в лингвистике количественных и дедуктивных математических методов2.

Учение другого гениального лингвиста, швейцарца Фердинанда де Соссюра, во многом сходно со взглядами Бодуэна. Вместе с тем подчеркнем, что, несмотря на ряд разительных совпадений в концепциях И.А. Бодуэна де Куртенэ и Ф. Де Соссюра, честь отчетливой формулировки новых представлений о языке и новых методов исследования языка принадлежит последнему.

  1. Величайшая заслуга Ф. Де Соссюра состоит в том, что он был одним из первых исследователей, осознавших факт многоликости языка. Иными словами, он понял, что язык скрывает не один. А несколько объектов. Язык, анализируемый с точки зрения своих функций, может рассматриваться как средство общения, средство выражения мыслей, средство оформления мыслей и т.д. Язык, анализируемый с точки зрения условий своего существования, может рассматриваться как факт культурно-исторический. Язык, анализируемый с точки зрения своего внутреннего устройства, может рассматриваться как некоторая знаковая система, служащая для кодирования и декодирования сообщений.

Ф. де Соссюр не только осознал факт многоликости языка, но и выразил это новое представление в ряде созданных им понятий.

  1. Ф. де Соссюр противопоставил внешнюю и внутреннюю лингвистику. Внешняя лингвистика изучает условия существования языка, т.е. язык в связи с историей народа и цивилизации, в связи с политикой и литературой, в связи с его географическим распространением и т.д. Внутренняя лингвистика изучает устройство языка, его структуру. Ф. де Соссюр утверждает при этом, что между внутренним устройством языка и внешними условиями его существования нет никакой необходимой или непосредственной связи. Свою мысль он поясняет сравнением языка с шахматами. Тот факт, что шахматы пришли в Европу из Персии,– внешнего порядка. Он никак не определяет системы и правил игры.

  2. Внутренний механизм языка можно вполне адекватно изучить и объяснить, ничего не зная о его истории. Более того, плодотворное изучение этого внутреннего механизма предполагает выделение в языке синхронного аспекта, или оси одновременности, в противоположность диахронному аспекту, или оси последовательности. Синхрония связана с диахронией, но не определяется ею. Каждая имеет свой собственный предмет. Синхроническая лингвистика изучает внутреннее устройство языка или его систему, а диахроническая – историю изолированных языковых единиц3. Здесь, как и в первом случае, помогает сравнение с шахматами. Каждая позиция в ходе игры – это моментальный синхронический срез. "…Любое данное положение характеризуется, между прочим, тем, что совершенно освобождено от всего, что ему предшествовало; совершенно безразлично, каким путем оно установилось; наблюдатель, следивший за всей партией, не имеет ни малейшего преимущества перед тем, кто в критический момент пришел взглянуть на состояние игры; для описания данного положения совершенно бесполезно упоминать о том, что произошло десятью секундами раньше".

Чрезмерное внимание к диахроническим фактам при изучении синхронии может привести к подмене того, что существует в настоящий момент, тем, что имело место в предыдущем состоянии языка. Во французских словах entier – "целый", enfant – "ребенок" историк выделяет общий префикс en-, тождественный латинскому отрицательному префиксу in- (ср. integer – "нетронутый" и infans – "неговорящий"); "субъективный же анализ говорящих полностью его игнорирует". "Оба вида анализа вполне оправданы, и каждый из них сохраняет свою ценность; но в конечном счете непререкаемое значение имеет только анализ говорящих субъектов, так как он непосредственно базируется на фактах языка".

С этой мыслью мы уже знакомы в изложении И.А. Бодуэна де Куртенэ и Ф.Ф. Фортунатова (ср. пример со словом де-л-о – дел-о); ее можно иллюстрировать и следующим ярким примером А.И. Смирницкого. С точки зрения синхронии, т.е. с точки зрения системы отношений языковых единиц в данную эпоху, русское слово зонтик есть производное от зонт, потому что эта пара входит в словообразовательный ряд стол – столик, шар – шарик, мяч – мячик и т.д. Между тем с диахронической точки зрения, т.е. с точки зрения исторического процесса, зонт есть производное от зонтик. Это слово, заимствованное из голландского языка (ср. голл. zonnedek), в русском языке было сначала простым по структуре, и лишь позднее оно ассоциировалось с уменьшительными столик, шарик, мячик и др., в результате чего из слова зонтик выделилось слово зонт.

  1. Ф. Де Соссюр разделил язык (langue) и речь (parole). Речь связана с языком. Она представляет собой результат использования языка, результат отдельного акта говорения. Существует речь говорящего А, речь говорящего В и пр. Она индивидуальна, линейна, имеет физический характер. Язык – это система взаимосвязанных знаков, обязательная для всех членов данного языкового коллектива. Он социален, нелинеен, имеет психический характер. Язык как система не определяется речью, т.е. индивидуальным пользованием этой системы. Можно было бы развить образ Ф. Де Соссюра применительно к этому случаю и сказать, что язык так же независим от речи, как правила шахматной игры – от разыгрывания той или иной партии двумя соперниками. Язык это правила лингвистической игры, т.е. правила передачи и приема сообщений с помощью некоторой системы знаков. Все носители данного языка обязаны в своей языковой практике подчиняться этим правилам, если они хотят быть участниками эффективного общения.

В свете учения о языке и речи Ф. Де Соссюр начал пересматривать понятия о языковых единицах, расщепляя каждое понятие на пару новых понятий: понятие о единице языка и соответствующее ему понятие о единице речи. Так, подобно И.А, Бодуэну де Куртенэ, вместо нерасчлененного термина "звук" Ф. Де Соссюр употребляет два четко разграниченных термина: "звук" (единица речи) и "фонема" (единица языка). Эта работа была продолжена последователями Ф. Де Соссюра, в том числе и неструктуралистами, и в современной лингвистике часто говорят о фонеме, морфеме, слове, синтагме, типе (или образце) предложения и значении как единицах языка и о звуке (или аллофоне), алломорфе, глоссе (А.И, Смирницкий), словосочетании, предложении и употреблении как соответствующих единицах речи4.

  1. Ф. Де Соссюр выдвинул важное положение о системности языка. Язык определяется им как система взаимообусловленных знаков. По Ф. Де Соссюру, языковой знак состоит из означающего (совокупности фонем, ср [стол], [teIbl], [tabl], [tIS]5 и т.п.) и означаемого (понятия "стол"), причем оба элемента знака психического свойства. Ни фонемы, ни значения, взятые по отдельности не являются языковыми знаками6

Каждый языковой знак, а следовательно, означающее и означаемое, существуют не сами по себе, а исключительно в силу своего противопоставления другим единицам того же порядка. В языке нет ничего, кроме противопоставлений; "язык есть форма, а не субстанция",– говорит Ф. Де Соссюр. Другими словами, существенным для языковой единицы является не материал, из которого она построена, а исключительно множество противопоставлений, в которые она входит. Это множество определяет ее значимость, или ценность. Обратимся в последний раз к соссюровскому примеру с шахматами. Если мы заменим деревянные фигуры фигурами из слоновой кости, металла или стекла, такая замена будет безразлична для системы, потому что отношения между фигурами или их противопоставления друг другу ("значимости") остаются прежними. Точно так же если в некотором языке есть противопоставленные друг другу звуки [i], [e], [x], которые в ходе развития языка изменяются соответственно в [e], [x], [a] с сохранением прежних противопоставлений, то изменяется лишь физическая субстанция, физический субстрат системы, но не сама система фонем, не лингвистические значимости. Система фонем остается прежней, ибо она не зависит от физического субстрата, в котором реализуется.

Можно представить себе, что система фонем некоторого языка реализуется не в звуковой, а в какой-то другой субстанции, скажем цветовой или тактильной. Каждая фонема данного языка репрезентируется не звуком, а цветом или тактильным ощущением. В таком случае, если мы твердо усвоим систему соответствий тех или иных цветов (или тактильных ощущений) фонемам русского языка, например, мы сможем понять любое сообщение на русском языке, передаваемое потоком цветов или тактильных импульсов7.

На первый взгляд, мысль о независимости формы от субстанции и особенно вытекающее из нее положение о том, что человеческий язык может быть не звуковым, кажется фантастической. Однако против нее нельзя привести каких-либо существенных логических соображений8, а некоторые экспериментальные данные как будто подтверждают ее.

Вообще говоря, глухой от рождения человек может усвоить систему данного языка, ни разу не слышав, как он звучит. Известно, что глухого сына А.И. Герцена обучали русскому языку на основе зрительных ощущений (по движениям губ). Еще более смелым является эксперимент покойного И.А. Соколянского, который разработал методику обучения языку слепо-глухо-немых. Они усваивали обычный язык (русский) в изобретенном им тактильном коде, а затем переходили на брайлевскую азбуку для слепых. Широко известен подвиг Э. Келлер, слепо-глухо-немой американки, которая таким образом обучилась не одному, а нескольким языкам, занималась историей, литературой и даже математикой.

В подтверждение мысли Ф. де Соссюра о независимости формы от субстанции можно, наконец, сослаться на обычную практику использования языка. При телефонном разговоре передаваемое нами сообщение последовательно воплощается в следующих различных субстанциях: состояниях нервных клеток мозга, физиологических движениях органов речи, акустических волнах, механических колебаниях мембраны, электромагнитных колебаниях. Во всех этих случаях некоторые структурные характеристики сообщения остаются неизменными, несмотря на то, что оно постоянно переходит из одной субстанции в другую. Каждое новое состояние сообщения – образ его предыдущего состояния и в конечном счете образ некоторой внеязыковой ситуации, являющейся предметом сообщения9. Из этого примера следует, что строй языка не был бы затронут, если бы тексты на нем записывались не в обычной орфографии, а в механической, электромагнитной или иной "транскрипции".

Поскольку языковые единицы являются чисто реляционными сущностями, наличие в языке некоторой единицы можно признать лишь в том случае, если в нем существует противопоставленная единица того же порядка. С этой точки зрения не имело бы смысла говорить о наличии категории транзитивности в языке, в котором есть только транзитивные глаголы и нет нетранзитивных, или о наличии категории падежа в языке, в котором имеется всего один "падеж".

Положение о том, что язык есть форма, а не субстанция, отнюдь не значит, что изучение фонетической или семантической субстанции, в которой реализуется язык, не представляет интереса. Без исследования субстанции нельзя выдвинуть никаких полезных гипотез о лежащей в ее основе системе. Система, не проявляющаяся ни в какой субстанции, не может быть лингвистически интересна. Тем не менее субстанция никак не определяет правил "лингвистической игры", эти последние логически независимы от физического субстрата, в котором они реализуются.

  1. Ф. де Соссюр рассмотрел два вида отношений (противопоставлений) между языковыми единицами: парадигматические (Ф. де Соссюр называл их ассоциативными) и синтагматические. Первые возникают в результате ассоциации единиц по сходству на парадигматической (вертикальной) оси языка, а вторые – в результате ассоциации единиц по смежности на синтагматической (горизонтальной) оси языка, т.е. в речевом потоке.

Ассоциации по сходству возможны на основе значения (ассоциации означаемых, или синонимы, ср. enseignement – "преподавание", éducation – "воспитание"), на основе звучания (ассоциации означающих, или омонимия, ср. enseignement – justement – "справедливо") и на основе того и другого ( ассоциации означаемых и означающих, ср. enseignement – réglement – "приведение в порядок", с одной стороны, enseignemen – enseignons – "преподаем" – с другой). Последний случай является наиболее типичным для парадигматических отношений.

Перейдем к синтагматическим отношениям. Примером синтагматических отношений могут служить отношения между морфемами внутри слова, словами внутри словосочетания и т.п. Основным синтагматическим понятием, которое выдвину Ф. де Соссюр, было понятие синтагмы. Это понятие, усвоенное без существенных изменений современной структурной лингвистикой, будет подробно обсуждаться в дальнейшем. Здесь достаточно сказать, что понятие синтагмы – гораздо более простое и общее, чем любое сопоставимое с ним понятие традиционной описательной грамматики,– впервые дало лингвисту средство представлять структуру слова и фразы любой степени сложности в виде иерархии единиц одного порядка. Действительно, под синтагмой понимается соединение любых двух элементов (безразлично, морфем слов или словосочетаний), один из которых является определяемым (главным),а другой – определяющим (второстепенным, зависимым)10. С этой точки зрения синтагмой является всякое знаменательное слово (за исключением некоторых наречий), поскольку оно состоит минимум из двух морфем, словосочетание, поскольку оно состоит минимум из двух слов, и предложение, поскольку оно сводится либо к слову, либо к словосочетанию. Отметим, что любая синтагма может войти в качестве определяемого или определяющего в состав более сложной синтагмы.

Учением о синтагматике и парадигматике Ф. де Соссюр, по существу, снял традиционное деление грамматики на морфологию и синтаксис и заменил его различением теории парадигм, изучающей отношения языковых единиц на парадигматической оси, и теории синтагм, изучающей отношения лингвистических единиц на синтагматической оси.

  1. До сих пор речь шла, в основном, о том, как Ф. де Соссюр понимал язык – объект лингвистики. Суммируем теперь в нескольких словах его представления о лингвистике как науке. Поскольку язык, рассматриваемый с точки зрения своей внутренней организации, представляет собой чисто знаковую, так называемую семиотическую систему, логически независимую от своей манифестации в том или ином субстрате, он сближается с другими знаковыми системами11 и вместе с ними составляет объект общей теории знаковых систем, которую Ф. де Соссюр, предвидевший эту науку за несколько десятилетий до ее фактического возникновения, назвал семиотикой, или семиологией. Лингвистика входит в состав семиотики. Как и другие семиотические дисциплины, она является формальной теорией, рассматривающей идеальные объекты, существование которых не выводится непосредственно из наблюдаемых фактов. Поэтому Ф. де Соссюр так охотно сравнивал лингвистику с математикой, которую не интересует физическая природа изучаемых ею объектов. По данным Р. Годеля, Ф. де Соссюр уже в 1894 году пришел к мысли, что фундаментальные отношения между единицами языка могут регулярно выражаться с помощью математических формул. Впоследствии Ф. де Соссюр сближал лингвистику с алгеброй и геометрией и думал о лингвистических теоремах, которые можно было бы доказывать.

Ф. де Соссюра не раз критиковали за отрыв языка от условий его существования в обществе, синхронии от диахронии, языка от речи, языка от мышления, формы от содержания, парадигматики от синтагматики и т.д. Эта критика не имеет в большинстве случаев достаточных оснований. Как мы видели, Ф. де Соссюр сам указывает на связь языка и общества, синхронии и диахронии, языка и речи, формы и субстанции. Ему принадлежит блестящий образ, иллюстрирующий идею неразрывности языка и мысли: язык и мысль так же неразделимы, как две стороны одного и того же листа бумаги. Он не ограничивается этим и в том же "Курсе общей лингвистики" набрасывает схему "географической лингвистики", "диахронической лингвистики", "лингвистики речи". Однако Ф. де Соссюр действительно пытается вычленить из совокупности разнородных явлений, обнимаемых термином "язык", нечто такое, что выступает как объект собственно лингвистический.



<…>



Ниже дается очерк основных положений американской, копенгагенской и пражской школ структурной лингвистики.

Два классика – Э. Сэпир и Л. Блумфильд – стоят у истоков американской лингвистической школы12. От их учений берут начало две ветви американской лингвистики, из которых лишь одна, восходящая , в основном, к Л. Блумфильду, представляет собой разновидность соссюрианского структурализма. Другая, восходящая к Э. Сэпиру, ветвь выходит за его пределы, поскольку в учениях последователей Э. Сэпира результаты структурного анализа языка сопоставляются с результатами структурного анализа всей материальной и духовной культуры народа, являющегося носителем этого языка. Тем не менее собственно лингвистические идеи Э. Сэпира представляют и теперь значительный интерес и поэтому будут кратко рассмотрены ниже.

Исходные положения учения Э. Сэпира очень близки концепциям Ф. де Соссюра, с которыми мы познакомились в предыдущей главе. Подобно Ф. де Соссюру, Э. Сэпир различает в языке физическую и идеальную систему (модель), причем именно последнюю он считает "реальным" и наисущественнейшим началом в жизни языка. Так, фонологическая модель, определяющая число, соотношение и функционирование фонетических элементов, может сохраняться на долгое время и после изменения своего фонетического содержания. "Может случиться, что у двух исторически родственных языков или диалектов нет ни одного общего звука, а модели их идеальных звуковых систем могут оказаться тождественными". С другой стороны, два языка могут иметь идентичные звуки, но совершенно разные фонологические модели. Это касается не только фонологического, но и всех других уровней языка, включая семантический; у каждого языка свой "покрой", и хотя исходная материя может быть одной и той же для многих языков (как один и тот же материал для многих костюмов), в различных языках она раскраивается различным образом13.

С этими идеями связана широко известная "гипотеза лингвистической относительности" Э. Сэпира и Б. Уорфа, не имеющая параллелей в учении Ф. де Соссюра. Два ее важнейших положения получили четкую формулировку в более поздних изложениях, особенно в работах выдающегося американского лингвиста и антрополога Г. Хойера:

1. Поскольку у каждого языка есть некая неповторимая "модель", по которой он скроен, каждый язык по-своему членит действительность и навязывает этот способ членения мира всем говорящим на нем людям. Язык оформляет мысль: люди, говорящие на разных языках, видят мир по-разному. Грамматический строй языка нутка вынуждает говорящего каждый раз, когда он упоминает кого-либо или обращается к кому-либо, указывать, является ли это лицо левшой, лысым, низкорослым, обладает ли оно астигматизмом и большим аппетитом. Язык нутка заставляет говорящего мыслить все эти свойства совершенно независимо от того, считает ли он соответствующую информацию существенной для своего сообщения или нет.

2. Языковые модели связаны с культурно-социальными14. Грамматические и лексические различия, обязательные в данном языке, соответствуют различиям поведения, обязательным в данной культуре. Так, глагольная система языка навахо резко отличается от обычной в европейских языках системы обилием категорий, описывающих все аспекты движения и действия. Грамматические категории навахского глагола заставляют классифицировать в качестве разных объектов движение одного тела, двух тел, более чем двух тел, а также двух тел, различных по форме и распределению в пространстве. Даже предметные понятия выражаются не прямо, но через глагольную основу, и поэтому предметы мыслятся не как таковые, но как связанные с определенным видом движения или действия. По мнению Г. Хойера (на материалы которого мы здесь опираемся), господствующей концепцией, пронизывающей весь строй языка навахо, является концепция мира, находящегося в движении. "Параллели к этой семантической теме,– пишет Г. Хойер,– могут быть найдены в области культуры навахо, рассматриваемой в целом. Даже в наши дни навахо являются по преимуществу бродячим, кочевым народом, перегоняющим свой скот с одного пастбища на другое. Мифы и легенды очень четко отражают этот мотив: боги и герои сказаний без устали путешествуют с одного святого места на другое". Подчеркнем, что когда говорят о связи языка и культуры в смысле Б. Л. Уорфа, то имеют в виду соответствие строя языка строю культуры в целом. С этой точки зрения не имеет никакой доказательной силы тот давно известный и довольно поверхностный факт, что, например, в языках народов Севера чрезвычайно много наименований для разновидностей снега (при отсутствии родового термина "снег"), у горцев – наименований для различных видов гор и т.д.

Гипотеза лингвистической относительности не стала теорией, потому что до сих пор не удалось найти убедительных экспериментов, которые подтверждали бы ее основные положения. Однако она стимулировала чрезвычайно интересные экспериментальные исследования в области, ранее совершенно не разрабатывавшейся ни лингвистами, ни психологами.

В учении Ф. де Соссюра нет параллелей и для еще одной интересной темы учения Э. Сэпира, которая представляет собой более положительный вклад в науку, чем гипотеза лингвистической относительности. Своеобразие формы ("покроя") в языке он считал вторичным, хотя и весьма характерным для языка явлением; в принципе "формальные противопоставления" должны соответствовать "концептуальным различиям", которые Э. Сэпир, в отличие от Б. Уорфа, склонен был, по-видимому, считать универсальными. Недаром он сравнивал переход от языка к языку с переходом от одного геометрического способа представления данной, одной и той же вещи к другому. Однако в естественных языках идеал нарушается. Разбирая латинскую фразу illa alba femina quae venit ("та белая женщина которая приходит"), Э. Сэпир указывает, что логически только падеж требует в ней выражения; остальные грамматические категории (род, число в указательных и относительных словах, в прилагательном и глаголе) совершенно не нужны или (число в имени, лицо, время) не относятся к существу синтаксической формы предложения. Пользуясь позднее введенными понятиями, мы могли бы сказать, что логически язык тем совершеннее, чем меньше доля выражаемой в высказывании обязательной информации, вынуждаемой исключительно правилами кодирования, а не существом сообщаемого. С этой точки зрения латинский язык далек от логического совершенства. Действительно, если учесть всю информацию, выраженную в приведенной выше фразе, мы получим нечто вроде "тот – женский – один – деятель белый – женский – один – деятель женщина – одна деятель который – женский – один – деятель приходить – один – сейчас – действительно…". Мы выпустили части высказывания, несущие избыточную, несущественную для сообщаемого информацию, выражение которой оказывается вынужденным обязательными в латинском языке правилами кодирования сообщений, т.е. грамматическими правилами.

Формальные противопоставления, не соответствующие концептуальным различиям, но требующие обязательного выражения при построении высказывания и поэтому придающие своеобразие грамматическому строю языка, играют роль шумов, в определенной мере искажающих логическую основу высказывания, но не разрушающих ее совершенно. С этой точки зрения представляет большой интерес предпринятая Э. Сэпиром классификация выражаемых в языке понятий на 1) конкретные ( ср. дом-, бел-, бег-) , 2) деривационные ( ср. учи-тел-я, собра-ни-е), 3) конкретно-реляционные ( ср. род и число в указательных и относительных словах , прилагательных и глаголах), 4) чисто-реляционные понятия ( ср. падеж существительного). Первые и последние , говорит Э. Сэпир, должны быть выражены обязательно; без этого невозможно построить высказывание ни в одном языке: не существует языков без лексики и синтаксиса, хотя существуют языки без морфологии. Языки , в которых выражаются только эти два типа понятий, называются чисто-реляционными. Они "ближе всего подходят к самой сути языкового выражения".

Это, может быть не всегда осознанное, стремление добраться до логической основы высказывания, вскрыть в изменчивых фактах грамматик универсальный и надежный логический фундамент, найти такие исходные лингвистические понятия, которые поддаются логическому обоснованию, можно проследить и в других положениях учения Э. Сэпира, в частности в уже известной нам критике традиционной классификации слов по частям речи , которую он хотел заменить наблюдаемым во всех языках противопоставлением имени и глагола.

Л. Блумфильд, другой классик американской лингвистики, был в некотором смысле прямой противоположностью Э. Сэпира. Э. Сэпир обладал поразительной лингвистической интуицией, которой мы обязаны его блестящими гипотезами. Однако он относился весьма беззаботно к форме изложения своих идей; язык сэпировской лингвистики удивительно неточен. В противоположность этому гораздо более скромные гипотезы и идеи Л. Блумфильда изложены на языке, который в те годы (более 30 лет назад) был в лингвистике образцом научной точности. Л. Блумфильд поставил себе целью разработать единую, конструктивную и последовательно построенную систему понятий, годных для синхронного описания языка любого строя, и хотя сейчас многие детали этой системы представляют лишь исторический интерес, она до сих пор не утратила своего значения. Мы не будем излагать ее целиком, но сосредоточим внимание лишь на тех ее принципах, которые существенным образом повлияли на дальнейшее развитие лингвистики.

1. Подобно Ф. де Соссюру, Л. Блумфильд попытался вычленить из того сложного комплекса явлений, который обозначается термином "язык", объект собственно лингвистический. С его точки зрения , объектом лингвистики не звуки и значения сами по себе, а "сочетание определенных звуков с определенным значением". Звуки интересуют лингвиста лишь постольку, поскольку они различают значение; существенными признаками звуков (фонем) языка являются те признаки, с которыми связывается различие в значении.

Точно так же в грамматике и лексикологии лингвиста должно интересовать не конкретное значение формы и слова, которое, по мнению Л. Блумфильда, " не может быть проанализировано в рамках нашей науки", а факт различия значений двух форм или слов. Таким образом, Л. Блумфильд ограничил роль "семантического критерия" в лингвистике использованием дифференциального значения; этот принцип, вполне эквивалентный принципу "коммутации" Л. Ельмслева, был позднее усвоен многими американскими дескриптивистами.

2. Формы, в которых определенные звуки сочетаются с определенным значением, Л. Блумфильд считал языковыми (в отличие от фонем, которые языковыми формами не являются). Все языковые формы он делил, во-первых, на связанные, никогда не произносимые отдельно (морфемы и другие части слова), и свободные, произносимые отдельно от других форм (слова, сочетания слов и т. п.); во-вторых, на сложные, имеющие частичное фонетико-семантическое сходство с другими языковыми формами (ср. слово, словосочетание, предложение), и простые, не имеющие такого сходства (морфемы). Из этих двух классификаций Л. Блумфильд извлекает определения всех выработанных им лингвистических понятий, в частности важнейших понятий составляющей, класса и конструкции.

3. Общая часть любых двух сложных форм, являющаяся языковой формой, представляет собой конституент, или компонент, этих сложных форм. Конституенты делятся на непосредственно составляющие и конечные (терминальные) составляющие, которыми являются морфемы. Понятие непосредственно составляющих, близкое соссюровскому понятию синтагмы, иллюстрируется следующим примером: Poor John ran away ("Бедный Джон убежал прочь"); это предложение делится на две непосредственно составляющих – poor John и ran away, - каждая из которых в свою очередь делится на две новых непосредственно составляющих ( poor и John, ran и away) и т. д., пока мы не дойдем до отдельных морфем. Понятие непосредственно составляющих на долгие годы определило направление формальных синтаксических исследований и было с успехом использовано почти 30 лет спустя во многих машинных грамматиках и математических моделях языка (см. части 3-5).

4.Языковая форма, которая в определенных условиях заменяет любую форму из некоторого множества форм, называется субститутом. Субституты образуют класс форм.

5. Языковые формы, в которых ни одно из непосредственно составляющих не является связанной формой, называются синтаксическими конструкциями. Существует два основных типа синтаксических конструкций: экзоцентрические и эндоцентрические. Если фраза принадлежит к тому же классу форм, что и какая-либо из ее составляющих, она является эндоцентрической (ср.poor John, заменяемое на John и потому относимое к тому же классу форм).

В противном случае мы имеем дело с экзоцентрической конструкцией (ср.John ran).

Такова в основных чертах разработанная Л. Блумфильдом система определений лингвистических понятий. Многие из них, в частности понятия непосредственно составляющих, субституции, экзоцентрической и эндоцентрической конструкции, получили признание и за пределами структурной лингвистики. Система в целом стимулировала колоссальную методологическую работу по совершенствованию техники лингвистического анализа и явилась фундаментом, на котором строилась с конца 30-х и до начала 50-х годов так называемая дистрибутивная лингвистика — наиболее широко известная и авторитетная разновидность американского структурализма.

Наиболее крупными исследователями, разрабатывавшими в той или иной мере идейное наследие Л. Блумфильда, являются Б. Блок, Е. Найда, Дж. Трейджер, 3. Харрис, Ч. Хоккет и некоторые другие. Каждый из них, в особенности 3. Харрис, Е. Найда и Ч. Хоккет, внес большой неоригинальный вклад в развитие американского структурализма, но рассмотреть их концепции по отдельности мы, за недостатком места, не сумеем. Ниже мы ограничимся обзором основных положений дистрибутивной лингвистики, так или иначе разделяемых или разделявшихся большинством названных выше ученых.

Американская дистрибутивная лингвистика .не является теорией языка в обычном смысле этого слова. По свидетельству Р. Уэллса, она представляет собой "набор предписаний об описании". В качестве такового она может рассматриваться как схема процессов, ведущих к открытию грамматики некоторого языка, или как экспериментальная техника сбора и первоначальной обработки сырых данных.

Основные экспериментальные приемы дистрибутивной лингвистики возникли из того продиктованного изучением индейских языков убеждения, что лингвист подобен дешифровщику15 или естествоиспытателю, не имеющему никакой заранее заданной информации об объекте, который он собирается изучать. Единственной реальностью, с которой лингвист имеет дело, является текст, подлежащий "дешифровке". Все сведения о "коде" (языке), лежащем в основе этого текста, должны быть выведены исключительно из анализа последнего. Но в тексте непосредственно не содержатся данные о значениях слов языка, его грамматике, его истории и генетических связях с другими языками; непосредственно в тексте даны лишь некоторые его элементы (части, отрезки), и для каждого их них мы можем установить распределение или дистрибуцию — "сумму всех окружений, в которых он встречается, т. е. сумму всех (различных) позиций элемента относительно других элементов". Поэтому анализ дистрибуции элементов, и только он, дает нам возможность извлечь из текста искомые сведения о языке.

С этим связаны следующие особенности американской дескриптивной лингвистики как разновидности структурализма:

1) Представление о лингвистическом описании как наборе независимых от строя того или иного конкретного языка процедур обработки текстов, выполнение которых в определенном порядке должно автоматически привести к открытию грамматики (структуры) данного языка. Структура каждого языка принципиально неповторима (это, между прочим, является дополнительным аргументом в пользу того, чтобы изучать ее с чисто внутренней точки зрения, не искажая действительного положения вещей под влиянием внешней информации о языке); однако обнаруживается она, как мы бы сказали сейчас, в результате применения к тексту единой серии универсальных алгоритмов.

2) Различение в языке нескольких уровней: фонологического, морфологического, а в последнее время еще и синтаксического Эти уровни образуют иерархию, основанием которой является фонологический уровень, а вершиной — синтаксический. Единицы более высокого уровня строятся из единиц непосредственно предшествующего уровня (морфемы — из последовательностей фонем, конструкции — из последовательностей морфем или символов классов морфем). Поэтому, приступая к описанию языка, мы должны начать с обнаружения его простейших единиц и переходить ко все более сложным, единицам. Если это правило не будет соблюдено и мы, не найдя всех единиц низшего уровня, перейдем на высший, то либо наше описание не будет полным, либо в определениях возникнет тавтологический круг: морфемы будут определены через фонемы, а фонемы, по крайней мере частично,— через морфемы16.

3) Представление о единицах языка как классах в некотором смысле дистрибутивно эквивалентных единиц текста (вариантов данной языковой единицы). Этот принцип отличает дистрибутивную лингвистику от школ Ф. де Соссюра и Э. Сэпира, которые считали, что единицы языка принципиально невыводимы из текстовых данных.

4) Требование объективности описания, которое при дешифровочном подходе к языку является залогом и единственной гарантией истинности наших знаний. Это требование отличает дескриптивистов от представителей копенгагенской школы структурализма, которые стремятся не столько к объективности описания (независимости его результатов от исследователя), сколько к его формальности (однозначности).

Описать структуру языка исчерпывающим образом — значит установить 1) его элементарные единицы на всех уровнях анализа, 2) классы элементарных единиц, 3) законы сочетания элементов различных классов. Элементарными единицами языка считаются фонемы на фонологическом уровне и морфемы на морфологическом, изучаемые соответственно фонологией (фонемикой) и морфологией. Внутри фонологии выделяется фонотактика — наука о законах связи фонем, занимающаяся исследованием ограничений, налагаемых данной структурой на возможности их сочетаемости. Внутри морфологии выделяется аналогичная морфологическая дисциплина — морфотактика, которая, по существу, совпадает с синтаксисом. С обособлением этой дисциплины был связан первоначальный отказ дескриптивистов от обычного деления грамматики на морфологию и синтаксис. На стыке между фонологией и морфологией располагается морфонология (морфофонология), предметом которой является изучение фонологических способов выражения морфем (в нее входит и все учение о регулярных фонологических и морфологических чередованиях). Она либо включается в фонологию или морфологию, либо выделяется в самостоятельную лингвистическую дисциплину. Конкретные (лексические) значения тех или иных единиц, а также их звуковой состав не входят в структуру языка, и поэтому изучение семантики и фонетики в узком смысле не входит в задачи лингвистики.

Решение первой из названных выше задач, т. е. выделение элементарных единиц языка, достигается с помощью экспериментальной техники сегментации текста и дистрибутивного анализа текстовых единиц, обнаруженных в результате сегментации. Классы элементарных единиц строятся на основе экспериментальной техники субституции (замещения), а законы сочетания элементов различных классов устанавливаются с помощью анализа по непосредственно составляющим. Первые три техники могут применяться, по мнению их создателей, для анализа любого аспекта любого языка, а анализ по непосредственно составляющим имеет силу только в области морфологии и синтаксиса.

Идея о том, что единицы языка, классы единиц и связи между единицами могут быть определены исключительно через их окружение, т. е., говоря словами Ф. де Соссюра, через их отношения к другим единицам того же порядка, и составляет существо дистрибутивного подхода к языку17.

К сожалению, принципы дистрибутивного анализа не были реализованы американскими дескриптивистами с достаточной последовательностью. В своей практической работе большинство дистрибутивистов отступают от провозглашенной в качестве идеала стратегии лингвистического исследования. Это проявляется прежде всего в том, что фактически лингвист имеет дело не с текстом, а с информантом, т. е. лицом, для которого изучаемый язык является родным (вообще говоря, таким лицом может быть и сам исследователь). Информант должен давать ответы «да» или «нет» на следующие два типа вопросов: (1) правильна ли предъявляемая форма (говорят так или нет)? (2) Являются ли две предъявляемые формы тождественными по значению или различными?

Обращение к информанту было бы совершенно законным техническим приемом, если бы ему задавались только такие вопросы, ответ на которые можно было бы получить и из текста, но ценой нерационального увеличения объема исследования. К их числу можно отнести вопросы типа (1), так как понятие правильной формы отождествимо, по крайней мере в задачах, подобных обсуждаемой, с понятием «формы, встречающейся в текстах с определенной, достаточно большой вероятностью». В этом случае обращение к информанту действительно сокращает решение задачи, ничего не меняя в ней по существу. Вопросы типа (2) совсем иного рода. Текст не содержит в явном виде сведений о различиях и сходстве значений тех или иных форм, и поэтому, требуя от информанта ответа на вопросы второго типа, исследователь-дистрибутивист подменяет первоначально поставленную, трудную, но исключительно интересную задачу другой задачей, менее трудной и интересной.

С помощью информанта, сообщающего необходимые лингвисту сведения о «дифференциальных значениях», решается первая и самая важная из названных выше задач — задача выделения элементарных единиц языка на всех уровнях анализа. Для решения этой задачи необходимо, как мы помним, прежде всего сегментировать текст, т. е. разбить его на отрезки, являющиеся элементарными единицами того или иного уровня. Посмотрим, например, как производится сегментация текста на морфологическом уровне. Элементарными текстовыми единицами этого уровня являются морфы, которые в работах 3. Харриса, Ч. Хоккета и Е. Найда, написанных в 40-х годах, определяются, с незначительными вариациями в формулировках, как мельчайшие последовательности фонем, регулярно встречающиеся в различных участках текста с одним и тем же различием в значении (Е. Найда) или с одним и тем же значением (3. Харрис, Ч. Хоккет). Это, по существу, мало чем отличается от обычных семантических определений. В других работах содержатся замечания о том, что морфы можно выделить без обращения к значению — методом последовательных приближений (методом «проб и ошибок»), но строго этот метод дескриптивистами нигде не описан.

Нельзя признать удачной и несемантическую технику выделения морфов, предложенную 3. Харрисом в 1951 году. 3. Харрис рассматривает последовательности фонем А, В, С и D и некоторое общее окружение X. Необходимым условием для признания А, В, С uD морфами является наличие комбинаций хотя бы следующих трех типов: АВХ, ADX и СОХ. Тогда в паре АВХ и ADX можно выделить морфы В и D, а в паре ADX и CDX — морфы А и С. Однако это условие не является достаточным, так как не запрещает нам выделить в качестве морфа отдельную фонему, ср. Where's the — (ba-g, ru-g, bu-g)?. аналогичный русский пример, где — (ма-к, лу-к, со-к)? Поэтому выдвигается второе условие, которое, к сожалению, нельзя считать сколько-нибудь определенным: последовательности фонем рассматриваются как морфы только в том случае, если «многие из этих последовательностей имеют идентичные отношения ко многим другим предположительно независимым последовательностям фонем»18.

Сегментирование текста на элементарные единицы (звуки или фоны на фонологическом уровне и морфы на морфологическом) является лишь первым шагом в процедуре выделения соответствующих единиц языка — фонем или морфем. Вторым шагом является идентификация — установление того, какие из элементарных текстовых единиц тождественны между собой, т. е. являются вариантами одной и той же единицы языка (аллофонами одной фонемы или алломорфами одной морфемы), а какие различны, т. е. являются представителями разных единиц языка. Для решения этой задачи используется дистрибутивный анализ в собственном смысле слова.

Устанавливаются три типа дистрибуции элементов:

1) Текстовые единицы находятся в дополнительной дистрибуции, если они никогда не встречаются в одинаковых окружениях. Этого условия в большинстве случаев достаточно, чтобы признать ряд звуков вариантами (аллофонами) одной фонемы. Таковы различающиеся степенью закрытости — открытости гласные звуки в словах семь, день (наиболее закрытый вариант, произносимый в позиции после мягкой согласной и перед мягкой согласной); сел, дел (более открытый вариант, произносимый после мягкой и перед твердой); шесть, жесть (еще более открытый вариант, произносимый после твердой и перед мягкой); шест, жест (наиболее открытый вариант, произносимый после твердой и перед твердой). Для признания ряда морфов алломорфами одной морфемы требуется, чтобы они не только были в отношении дополнительной дистрибуции, но и имели одно и то же дифференциальное значение. С этой точки зрения алломорфами одной морфемы должны быть признаны вспомогательные глаголы etre — «быть» и avoir — «иметь» во французском языке, sein — «быть» и haben — «иметь» в немецком в тех (и только тех) случаях, когда они служат для образования аналитических форм времени (passe compose и других во французском языке, Perfekt'a и других в немецком): один класс глаголов образует это время с помощью etre (sein), а другой, непересекающийся с ним класс — с помощью avoir (haben)19.

2) Текстовые единицы находятся в контрастной дистрибуции, если они могут встречаться в одних и тех же окружениях, различая значения. В этом случае они являются представителями разных единиц (фонем или морфем). Таковы начальные согласные в словах том— дом — ком — лом — ром, принадлежащие пяти различным фонемам. В контрастной дистрибуции находятся морфы -ed и -ing в английском языке, принадлежащие, следовательно, различным морфемам (ср. She was charmed — «Она была очарована» и She was charming — «Она была очаровательна»). Заметим, что для установления фонологического различия достаточно одной, так называемой минимальной, пары с контрастом; ср. единственную в английском языке пару Aleutian — «алеутский» — allusion — «намек», в которой выделяются фонемы [S] и [Z] (пример из книги Г. Глисона).

3) Текстовые единицы находятся в свободном чередовании, если они встречаются в одних и тех же окружениях, не различая значений. В этом случае они являются вариантами одной и той же единицы языка. Примером свободного чередования является переднеязычное (вибрирующее) и увулярное (грассированное) [r] во французском языке (вибрирующее [r] является нормой сценического произношения). В свободном чередовании находятся варианты морфемы творительного падежа -ей и -ею в русском языке, ср. землей и землею.

Мы видим, таким образом, что при идентификации единиц языка, точно так же, как при сегментировании текста, имеет место отступление от чисто дистрибутивных процедур и использование по существу семантического критерия дифференциального значения. Упомянем в связи с этим попытку Б. Блока поправить положение дел введением строгих определений трех типов дистрибуции на основе некоторых элементарных понятий математической теории множеств20. По мнению Б. Блока, существует четыре типа распределения единиц текста относительно друг друга: 1) две текстовые единицы никогда не встречаются в одинаковых окружениях; 2) две текстовые единицы всегда встречаются в одних и тех же окружениях; 3) множество окружений, в которых встречается одна. из единиц, целиком входит в множество окружений, в которых встречается вторая; 4) множества окружений, в которых встречаются текстовые единицы, частично пересекаются. Если обозначить кружком множество окружений, в которых встречается некоторая единица текста, то эти четыре типа распределения можно иллюстрировать следующим рисунком:

1 2 3 4

Первый случай распределения Б. Блок предлагает называть дополнительной дистрибуцией, второй — свободным чередованием, третий и четвертый — контрастной дистрибуцией.

К сожалению, это уточнение не устраняет коренного недостатка классического дистрибутивного анализа. Рассмотрим на фонологическом примере две ситуации, делающие невозможным применение предложенных Б. Блоком критериев:

1) В английском языке глухие взрывные непридыхательные звуки [p], [t], [k] находятся в дополнительном распределении сразу с двумя рядами звуков: глухими взрывными придыхательными [ph ], [th ], [kh ] и звонкими взрывными [b], [d], [g]. Глухие взрывные придыхательные и звонкие взрывные относятся к разным фонемам, так как они контрастируют в ряде окружений. Звуки [р] [t], [k] могут, следовательно, считаться либо вариантами фонем [р], [t], [k], либо вариантами фонем [b], [d], [g] соответственно. Поскольку критерий дополнительной дистрибуции не дает нам оснований для решения этого вопроса, в равной мере допуская обе возможности, мы вынуждены обратиться к исключенному ранее недистрибутивному критерию «фонетического сходства», с помощью которого мы объединяем [р] с [ph I, [t] с [th] и. [k] с [kh ] в качестве вариантов одной фонемы21.

2) В английском, немецком, датском и шведском языках имеются звуки, находящиеся в дополнительной дистрибуции и тем не менее не считающиеся вариантами одной и той же фонемы. Таковы [h] и [η]. Для того чтобы запретить объединение [h] с [η] по правилу дополнительной дистрибуции, выдвигаются новые частные критерии.

В результате ряда отступлений от чисто дистрибутивных процедур анализ лишается объективности, и на одном и том же материале разные выводы получают не только разные ученые, но и одни и те же исследователи в разные периоды своей деятельности. Э. Хауген указывает, например, на следующие любопытные факты: Дж. Трейджер при анализе американского варианта английского языка в 1940 году выделил шесть гласных фонем, а в 1947 — девять. М. Сводеш в 1935 году рассматривал американские варианты английских дифтонгов как единичные фонемы, а в 1947 году— как двойное. Ч. Хоккет в 1944 году анализировал китайские придыхательные взрывные как самостоятельные согласные, а в 1947 году — как сочетание с [h]. Фонологический анализ японского языка у Б. Блока в 1946 году включал фонему [q], которая была исключена им из состава японских фонем в 1950 году.

Итак, мы рассмотрели технические приемы, с помощью которых решается задача установления элементарных единиц языка на всех уровнях анализа. Две другие экспериментальные техники — субституция и анализ по непосредственно составляющим,— ведущие соответственно к решению второй и третьей задач (построению классов и установлению законов связи между элементами различных классов), будут рассмотрены нами в III части книги; они вполне сохранили свое значение и в том или ином виде используются в современной структурной лингвистике.

Отметим в заключение, что, хотя дескриптивистам не удалось достичь той чистоты дистрибутивной техники, которая рисовалась им в качестве идеала, из этого отнюдь не следует, что тем самым была дискредитирована идея дистрибутивного анализа. Во всех задачах лингвистической дешифровки, которые ставятся в достаточно общем виде, изучение дистрибуции элементов, правда с учетом их числовых характеристик и прежде всего частотности, остается едва ли не единственным средством, ведущим к цели22. Неверным было бы и заключение, что американские лингвисты не создали никакой заслуживающей внимания экспериментальной техники. Их постигла неудача в разработке чисто дистрибутивного анализа, но им удалось развить другие экспериментальные процедуры обработки «полевого» материала, применимые к языкам самого различного строя. Дескриптивисты не только более точно сформулировали некоторые уже известные принципы фонологического . и морфологического анализа, но и разработали ряд новых идей, к числу которых относятся идеи, связанные с 1) компонентным анализом фонем; 2) суперсегментными, или просодическими элементами (интонация, ударение, тон, пауза, стык); 3) фонологическими моделями; 4) компонентным анализом морфем; 5) типами морфем, среди которых выделяются впервые описанные дескриптивистами разрывные, слитные и негативные морфемы; 6) типами морфологических структур и морфологических способов и процессов. Они применили технику дескриптивного анализа к материалам самых различных языков (например, английского, французского, русского, японского, китайского, суахили, древнееврейского), в том числе и никогда ранее не описывавшихся, и создали падежную основу для широких типологических сопоставлений. Современная структурная лингвистика унаследовала от дескриптивистов не только эти частные идеи и материалы, но и важную в методологическом отношении мысль о том, что наиболее естественной формой лингви­стической модели, которая на входе получает текст, а на выходе выдает некоторые сведения о языке, является алгоритм (см. часть II, гл. 2).

Перейдем к учению копенгагенской школы структурной лингвистики — так называемой глоссематике, которая представлена такими учеными, как Л. Ельмслев, К. Тогебю, X. Ульдалль и немногими другими. В отличие от только что рассмотренной нами дистрибутивной лингвистики глоссематика была задумана не как экспериментальная техника обработки текстов, а как универсальная лингвистическая теория. В то время как дистрибутивистика родилась и развивалась под влиянием практических потребностей описания индейских языков Америки, решающую роль в становлении глоссематики сыграли теоретические интересы ее создателя Л. Ельмслева. Один из крупнейших лингвистов современности, феноменальный полиглот и тонкий знаток классической лингвистики, Л. Ельмслев был едва ли не первым языковедом, серьезно занимавшимся математической логикой и методологией науки. Глоссематика — плод переосмысления идейного наследия классической лингвистики, и в особенности системы Ф. де Соссюра, с точки зрения некоторых формально-логических и общеметодологических научных принципов.

Л. Ельмслев и его ближайшие единомышленники, среди которых особое место занимает X. Ульдалль, развили взгляды Ф. де Соссюра и на язык как объект лингвистики, и на лингвистику как науку о языке.

Учение Ф. де Соссюра о языке как мысли, организованной в звучащей материи, и определение языка как формы, а не как субстанции, было развернуто Л. Ельмслевом в учение о плане выражения и плане содержания. Планом выражения называется внешняя сторона языка, т. е. звуковая, графическая или иная оболочка воплощаемой в нем мысли; планом содержания называется мир мысли, находящей выражение в языке.

Однако не все в плане выражения и в плане содержания принадлежит языку. Возьмем сначала план выражения, в особенности звуки. Из большого числа физически возможных звуков каждый язык использует лишь небольшую часть, причем он использует эту часть по-своему. Субстанция, материал, из которого строится план выражения, может быть одним и тем же для всех естественных языков: это все те звуки, которые могут произноситься речевым аппаратом человека. Но форма плана выражения, т. е. способы, по которым эти звуки объединяются в систему в данном языке, неповторима. В большинстве европейских языков глухие и звонкие согласные являются разными фонемами, ср. шестьжесть, англ, god — «бог»— cod — «треска», фр. pas — «шаг» — bas — «тихий», а в языке чиппева (Висконсин и Мичиган) они образуют варианты фонем, ср. [gi:žik, gi:šik, ki:žik, ki:šik]«небо». С другой стороны, в европейских языках различие кратких и долгих согласных не используется обычно в качестве фонологического, а в том же языке чиппева оно играет фонологическую роль, ср. [ki:šik] — «небо» в противоположность [ki:šikk] «кедр».

Следовательно, в плане выражения имеется субстанция выражения — фонетический, графический или иной материал, который может быть общим для ряда естественных языков. На этот материал накладывается форма выражения, или способ его использования в данном языке.

Субстанцию и форму мы находим и в плане содержания. Субстанцией содержания является все, что может быть предметом мысли, а формой содержания — способ упорядочения и комбинации идей, характерный для данного языка. Субстанция содержания одна и та же для всех языков, а форма содержания у каждого языка своя собственная и неповторимая. Л. Ельмслев усматривает здесь полный параллелизм с планом выражения.

Поясним сказанное на примере. Все люди могут мыслить понятие числа, но люди, говорящие на русском, английском, французском или немецком, оформляют свою мысль в противопоставлении единственного числа множественному, а люди, говорившие на санскрите или старославянском, оформляли свою мысль в системе с третьим членом — двойственным числом. Все люди могут мыслить понятие времени, но древние германцы оформляли свою мысль о времени только в противопоставлении прошедшего и непрошедшего, в то время как в современных германских языках прошедшее и настоящее противопоставляются не только друг другу, но и будущему времени. Это не значит, конечно, что носители русского языка не могут мыслить двойственности рядом с единичностью, а древние германцы не могли мыслить будущего. Это значит лишь, что один и тот же участок субстанции содержания по-разному систематизируется и упорядочивается в разных языках. Тот или иной способ упорядочения и создает своеобразную форму содержания из одной и той же субстанции (ср. мысли Э. Сэпира о «модели» и «покрое» языка).

Между формой выражения и формой содержания имеется определенная связь. Она определяется так называемым принципом коммутации, который можно сформулировать следующим образом: если различие в плане содержания соответствует какому-либо различию в плане выражения, то оно существенно для данного языка; с другой стороны, если различие в плане выражения соответствует какому-то различию в плане содержания, то оно также существенно для данного языка.

Вообще говоря, в плане выражения могут существовать различия, не связанные ни с какими различиями в плане содержания. Так, в русском языке существует несколько вариантов фонемы [е], ср. уже приводившийся пример семь, сел, шесть, шест. Они не могут рассматриваться как самостоятельные фонемы, потому что не коммутируют ни с какими различиями в плане содержания. С другой стороны, в плане содержания могут наблюдаться различия, не связанные ни с какими различиями в плане выражения. В финском, венгерском и китайском языках одно и то же слово значит и «он» и «она» (фин. hän, венгер. ő, кит.thā); это различие в плане содержания никак выражается и, следовательно, не является существенным, в отличие от таких, например, языков, как русский, английский, немецкий, французский, где оно коммутирует с различиями в плане выражения, ср. он и она, he и she, il и elle, er и sie. Аналогичным образом различие между мыть и стирать, существенное в русском языке, несущественно в английском, где одна неделимая единица – глагол to wash — соответствует двум разным единицам русского языка.

Различия в одном плане, не коммутирующие с различиями в другом плане, образуют варианты одной и той же единицы (ср. варианты фонемы |е| в русском языке). Варианты находятся в отношении субституции друг к другу и сохраняют некоторый инвариант при всех возможных изменениях. Инварианты выражения Л. Ельмслев называет кенемами, а инварианты плана содержания — плеремами23.

Язык— это система инвариантов. Следовательно, в язык в собственном смысле слова входит только форма выражения, изучаемая кенематикой, н форма содержания, изучаемая плерематикой. Субстанция выражения; и субстанция содержания не входят в язык. Они являются предметом фонетики и семантики соответственно; последние не являются частями глоссематики, но выступают по отношению к ней в качестве вспомогательных дисциплин.

Все сказанное можно обобщить в следующей схеме (см. схему 1).

Схема 1



план выражения

план содержания

субстанция

форма

форма

субстанция

фонетика

кенематика

плерематика

семантика



глоссематика



Задача глоссематики состоит в том, чтобы дать анализ объекта. Непосредственным объектом, к которому прилагается аппарат глоссематики, является текст; из него в результате анализа извлекается система. Предварительным этапом анализа является катализ текста, под которым понимается дополнение усеченных или как-то поврежденных фраз до их нормальной формы. Так, русская фраза Мы тут обменялись и не сочли не может стать объектом анализа до тех пор, пока в ней не будут восстановлены недостающие зависимые элементы: Мы тут обменялись мнениями и не сочли это нужным. На первом этапе анализа текста линия выражения отделяется от линии содержания, а на последующих этапах каждая из этих линий членится на все более мелкие части. Членение производится с учетом границ между знаками (абзацами, сложными предложениями, простыми предложениями и т. д.) до тех пор, пока мы не дойдем до означающих и означаемых, соответствующих кратчайшим знакам — морфемам (точнее, морфам). Означающие и означаемые, соответствующие морфемам, членятся на элементарные единицы плана выражения и плана содержания (см. ниже), которые не являются уже означающими или означаемыми и, следовательно, не представляют собой знаков. Переход от знаков к незнакам знаменует переход от текста к системе.

Каждый раз, когда в ходе анализа проводится то или иное деление, устанавливается характер зависимости или функции между выделяемыми частями, независимо от того, являются ли они единицами текста или элементами системы.

Рассматриваются три общих типа глоссематических функций, под которые подводятся отношения между любыми единицами плана выражения и плана содержания и в тексте, и в системе:

1) Двусторонняя зависимость, или интердепенденция, имеющая место между двумя элементами, не существующими один без другого. Таково отношение между гласными и согласными, существительными и глаголами (в системе); между подлежащим и сказуемым, морфемой падежа и морфемой числа в латинских или русских существительных (в тексте).

2) Односторонняя зависимость, или детерминация, имеющая место между двумя элементами, один из которых предполагает другой. Таково отношение между любым косвенным падежом, например, дательным и именительным: если в системе есть дательный, в ней обязательно должен быть и именительный; обратное неверно. Примером детерминации в тексте являются некоторые случаи управления (так, предлоги для, возле, у предполагают родительный падеж, но обратное неверно); отношение между суффиксом и основой в производном слове (суффикс предполагает основу, но не наоборот); отношение между согласным и гласным в слоге (согласный предполагает гласный, но не. наоборот).

3) Свободная зависимость, или констелляция, имеющая место между двумя элементами, каждый из которых может существовать без другого Таковы отношения между категорией лица и рода русского глагола в системе (в настоящем времени выражается лицо и не выражается род, а в прошедшем времени выражается род и не выражается лицо). Примером констелляции в тексте являются отношения между латинским предлогом ab и аблативом или русским предлогом в и винительным падежом: предлоги ab и в управляют и другими падежами, а аблатив и винительный падеж управляются и другими предлогами.

Положения, касающиеся плана выражения и плана содержания, включая принцип коммутационной проверки и понятие вариантов и инвариантов, выводимы непосредственно из учения Ф. де Соссюра о языке и речи, языковом знаке и значимости. В отличие от этого, учение о трех типах глоссематических функций является гораздо более оригинальным, и хотя в наше время мало кто пользуется именно этими функциями, Л. Ельмслеву все же принадлежит та несомненная идейная заслуга, что он практически первым из лингвистов сделал сознательную попытку найти понятия, достаточно общие для того, чтобы с их помощью можно было описывать отношения между любыми языковыми единицами любых уровней в тексте (фонемами в составе слога, морфемами в составе слова, словами в составе предложения) и в системе (элементами в составе класса, классом и элементом, классами в составе объемлющего множества).

Л. Ельмслев и его последователи были пионерами в еще одной важной области — разработке учения о знаках и фигурах. Извлекая из текста систему, мы сводим бесконечные инвентари единиц, встречающихся в тексте, к конечному инвентарю единиц, составляющих язык. Средством, с помощью которого бесконечные инвентари сводятся к конечным и даже ограниченным инвентарям, является разложение знаков на фигуры. Фигура, в отличие от знака, является односторонней единицей. У фигур плана выражения (фонем) нет означаемых, а у фигур плана содержания (смысловых категорий) нет означающих. Число .знаков бесконечно или очень велико (ср. абзацы, предложения, слова, морфемы), а число фигур весьма ограничено. Так, в любом языке число фонем не превосходит 70—80, а число фигур содержания, к которым Л. Ельмслев относит и все грамматические категории (число, падеж, лицо, время и т. д.), не намного больше. «Таким образом, язык организован так, что с помощью горстки фигур и благодаря их все новым и новым расположениям (лучше сказать, «сочетаниям» или «комбинациям».— Ю. А.) может быть построен легион знаков. Если бы язык не был таковым, он был бы орудием, негодным для своей задачи»24.


На учении о фигурах содержания стоит задержаться несколько подробнее, так как оно, вместе с некоторыми идеями Э. Сэпира, Р. О. Якобсона и некоторых других исследователей, явилось прообразом современных представлений о структурной семантике (см. работы о «семантических множителях» в части IV). По словам Л. Ельмслева, в традиционной грамматике «не было сделано даже попытки предпринять такое разложение знакового содержания, хотя соответствующее разложение знакового выражения на фигуры выражения так же старо, как и изобретение фонетического письма... Данное несоответствие имело чрезвычайно катастрофические последствия: встречаясь с неограниченным числом знаков, люди считали анализ содержания неразрешимой проблемой...». Между тем с точки зрения глоссематики процедура здесь точно такая же, как и в случае с фигурами плана выражения. Фигуры содержания выделяются из минимальных семантических противопоставлений; так, в паре девочка — мальчик выделяется фигура (1) «мужской — женский» (пол), в паре девочка - женщина выделяется фигура (2) «юный — зрелый» (возраст), а в паре девочка — тёлка выделяется фигура (3) «человеческий — животный» (вид). Фигура (1) составляет часть содержания слов женщина, девушка, мать, корова, кобыла, овца, курица и слов мужчина, юноша, отец, бык, жеребец, баран, петух; фигура (2) составляет часть содержания слов мальчик, девочка, ребенок, цыпленок, ягненок, жеребенок и слов мужчина, женщина, взрослый петух, лошадь, жеребец и т. д. Позднее для записи значений X. Ульдалль применил несложную математическую символику: фигуры, входящие в содержание знака, он объединил знаком математической конъюнкции, т. е. знаком связи, которой соответствует союз и. Значение слова девочка он бы записал так: «женский - юный - человеческий». На этой основе он впервые стал составлять семантические равенства типа мальчик= «мужской - юный - человеческий», откуда можно извлечь:

Этот новый гибкий подход к значениям открыл перед лингвистикой возможности, вполне оцененные только много лет спустя.

Итак, мы познакомились со взглядами глоссематиков на язык как объект лингвистики и на задачи лингвистического анализа. Теперь нам остается рассмотреть их концепцию лингвистической теории.

Теория должна дать нам понимание нашего объекта, т. е. текста, причем не только того, который послужил непосредственным поводом для создания теории, но и всех других фактически встретившихся или принципиально мыслимых, т. е. «приемлемых для носителя данного языка», текстов, включая и те тексты, которые не только реально не существуют, но, вероятно, никогда не будут существовать. Более того, «на основе информации, которую она (теория) дает о языке вообще, она должна быть полезна для описания и предсказания любого возможного текста на любом языке». Изучая ограниченную выборку текстов на ограниченном числе языков, «лингвист-теоретик... должен предвидеть все мыслимые возможности — представить эти возможности, которые он сам не испытал и нe видел, реализованными... Только таким образом можно создать лингвистическую теорию, которую с уверенностью можно применять».

Из сказанного следует, что лингвистическая теория не может строиться индуктивно. Пока мы пытаемся только обобщить непосредственно наблюдаемые факты, у нас нет никакой гарантии, что наши обобщения не будут разрушены при некотором увеличении материала. Но, поскольку весь материал, ввиду его бесконечности, охватить невозможно, индуктивно построенная эмпирическая "система никогда не сможет претендовать на общеприменимость своих положений: она всегда будет «обобщением» для данного материала, имеющим только частный интерес. Выход из этих затруднений только один — строить лингвистическую теорию не индуктивно, а дедуктивно. Лингвистическая теория должна иметь вид математического исчисления «всех мыслимых возможностей в определенных рамках».

Когда теория, в которой исчислены все логические возможности, заложенные в данной системе понятий, построена, описание конкретного материала, т. е. грамматики конкретного языка, получается «наложением» теории на язык и указанием того, какие из предусмотренных в ней возможностей реализуются в данном случае. Теория обладает свойством универсальности: ее понятия настолько общи, что они могут быть приложены к материалу любого языка. В этом отношении интересна работа Л. Ельмслева о падежах, в которой исчислены все возможные падежные противопоставления. Значение любого падежа любого языка может быть представлено как комбинация значений трех абстрактных признаков: 1) направления, 2) контакта, 3) субъективности. Каждый признак может принимать 6 различных значений (ср. значения приближения, удаления, покоя и т. п. для признака «направление»). Признаки логически независимы друг от друга, и поэтому всего возможно 6*6*6=216 различных комбинаций значений признаков. Следовательно, максимальное число падежей в системе равно 216, а минимальное — 2. Падежные системы всех реально существующих языков располагаются между этими двумя полюсами. Так, применение исчисления к материалу английского языка дает четыре падежа: субъектный, родительный, дательный, транслятивный, ср. The boy (субъектный) sent his mother (дательный) a letter (транслятивный) — «Мальчик послал своей матери письмо». Теория, таким образом, может служить языком-посредником для типологического сопоставления языков: сделанное на ее основе описание конкретного языка сравнимо с описанием любого другого языка, построенным на той же базе.

Поскольку глоссематика не учитывает материала, из которого построены ее объекты, рассматривая каждый объект как точку пересечения некоторых функций, ее аппарат, по мнению Л. Ельмслева, применим к любой знаковой системе, форма которой аналогична форме естественного языка. Глоссематика предстает, таким образом, как общая теория любых знаковых систем, «хотя по замыслу ее главная цель состояла в установлении основы для описания лингвистического и иного гуманитарного материала».

Нам остается рассмотреть в заключение взгляды глоссематиков на связь их теории и реальности. С точки зрения Л. Ельмслева, теория сама по себе, будучи чисто дедуктивной системой, «ничего не говорит ни о возможности ее применения, ни об отношении к опытным данным». В этом смысле теория является произвольной, и единственное требование, которому она должна удовлетворять, исчерпывается сформулированным Л. Ельмслевом принципом эмпиризма (внутреннего совершенства): «Описание должно быть свободным от противоречий, исчерпывающим и предельно простым», Однако это свойство теории представляет лишь одну сторону вопроса. «С другой стороны, теория включает ряд предпосылок, о которых из предшествующего опыта известно, что они удовлетворяют условиям применения .к некоторым опытным данным». Хотя в самое теорию никак не входит утверждение о том, что ее объект существует, она во всех своих применениях «должна обнаружить результаты, согласующиеся с так называемыми (действительными или предполагаемыми) экспериментальными данными». Это — критерий внешней оправданности, пригодности или применимости теории, и если она ему не удовлетворяет, она должна быть отброшена, несмотря на свое формальное совершенство.

К сожалению, фактически теория Л. Ельмслева почти не применялась для практического описания естественных языков или других семиотических систем, если не считать нескольких работ Л. Ельмслева и одной, по общему признанию неудачной, книги К. Тогебю, и вызвала этим критическую реакцию лингвистов самых различных направлений. А. Мартине пошел настолько далеко, что назвал ее «башней из слоновой кости».

Оппоненты Л. Ельмслева правы лишь отчасти. Нельзя не видеть, что глоссематика во многих отношениях опередила современную ей науку и оставила заметный след в истории лингвистической мысли. Л. Ельмслев яснее, чем кто бы то ни было до него, понял принципиальное значение дедуктивных методов для будущего развития лингвистики. Правда, созданное Л. Ельмслевом и X. Ульдаллем исчисление, представляющее собой систему определений, которые управляются лишь простейшими принципами комбинаторики, не стало основой такого развития, но оно было первым шагом на верно выбранном пути. В этом отношении особый интерес представляют следующие идеи Л. Ельмслева: 1) определения лингвистических понятий должны строиться таким образом, чтобы последующие определения выводились из предыдущих и вся система сводилась к небольшому числу исходных (неопределяемых) понятий самого общего характера, не нуждающихся в обосновании25 (106 определенных Л. Ельмслевом глоссематических терминов сводимы к 4—5 исходным понятиям типа «функция», «тождество» и т. п.); 2) наиболее естественной формой для дедуктивной лингвистической модели является исчисление; 3) лингвистическая теория должна включаться в общую теорию семиотических систем, по отношению к которой конкретные теории тех или иных предметных областей (например, грамматики различных языков) выступают в качестве объектов. Современная лингвистика унаследовала и некоторые другие введенные Л. Ельмслевом принципы и понятия, даже если они не сохранили своих глоссематических наименований. Таковы понятия коммутации, катализа и фигуры содержания.

На этом мы закончим характеристику глоссематики, и перейдем к пражской школе структурализма — функциональной лингвистике26.

Если американская дескриптивная лингвистика представляет собой «предписание об описании», а копенгагенская глоссематика — общую семиотическую теорию, то "пражская функциональная лингвистика является (в идеале) теорией реальных явлений и процессов естественного языка. В этом она сходна с традиционной описательной грамматикой и поэтому производит, по сравнению с другими школами структурной лингвистики, несколько обманчивое впечатление традиционности.

Расцвет деятельности Пражского лингвистического кружка приходится на 30-е годы; в 40-е годы его творческая активность резко упала, а к 1953 году он распался и организационно27. Тем не менее почти все собственно лингвистические идеи пражского структурализма разрабатываются и сейчас, причем это делается на более широкой, чем прежде, теоретической и технической основе. В той или иной мере влияние идей пражцев сказывается на работе в области современной лингвистики, проводимой в Советском Союзе, ГДР, Чехословакии, Румынии, США и других странах.

Школу функциональной лингвистики представляют чешские языковеды В. Матезиус, Б. Трнка, Б. Гавранек, И. Вахек, В. Скаличка и русские языковеды Н.С. Трубецкой, Р.О. Якобсон и С. Карцевский, долгое время работавшие в Праге. Хотя никто из них не создал28 обобщающего труда, посвященного основам функциональной лингвистики, их учение представляет собой довольно стройную систему взглядов. Оно выросло из сформулированного еще в 1929 году в знаменитых «Тезисах Пражского лингвистического кружка» положения «о языке как функциональной системе», т. е. «системе средств выражения, служащей какой-то определенной цели». Свою задачу пражские языковеды видят в том, чтобы обнаружить эту систему во всех аспектах языка — фонологическом, морфологическом, синтаксическом и даже лексическом29.

Наиболее полно пражцы разработали фонологическое учение, систематически изложенное в «Основах фонологии» Н.С. Трубецкого. Этот энциклопедический труд, содержащий описание около. 200 фонологических систем различных языков, подводит итоги более чем десятилетней теоретической деятельности Н.С. Трубецкого и в значительной мере всего пражского направления. Поэтому он будет взят нами за основу при изложении фонологических воззрений пражцев.

В полном соответствии с обычным структурным представлением о языке Н.С. Трубецкой разграничивает фонетику и фонологию: «Фонология так относится к фонетике, как политическая экономия к товароведению или наука о финансах к нумизматике». Причисляя только фонологию к собственно лингвистическим дисциплинам, Н.С. Трубецкой тем не менее считает возможным использовать при анализе функций фонологических единиц фонетические данные. Он рассматривает три основные функций фонологических элементов: 1) вершино-образующую, или кульминативную, состоящую в указании того, «какое количество «единиц» (= слов, словосочетаний) содержится в данном предложении», разграничительную, или делимитативную, состоящую в указании границ между единицами; 3) смыслоразличительную, или дистинктивную, состоящую в различении значащих единиц. Учение „о смыслоразличении является ядром фонологической концепции Н.С. Трубецкого и других пражских структуралистов и поэтому заслуживает более внимательного анализа.

Центральным понятием этого учения является понятие фонологической, или смыслоразличительной, оппозиции, под которой разумеется «звуковое противоположение», способное «дифференцировать значение двух слов данного языка», ср. русское роль — моль, фр. sein («грудь») — son («звук»), нем. stillen («успокаивать») — Stollen («штольня»), англ, line («линия») — lane(«дорожка».). Понятие фонемы является производным от понятия фонологической, оппозиции: фонема определяется как совокупность фонологически существенных признаков. Этим фонологическая концепция пражских структуралистов отличается от соответствующих концепций дескриптивистов и глоссематиков: дескриптивисты, за редкими исключениями, рассматривали «компонентный анализ» фонем как нечто второстепенное, а Л. Ельмслев считал фонему элементарной фигурой плана выражения и вообще отрицал целесообразность ее разложения на компоненты. Можно лишь сожалеть о том, что ни дескриптивисты, ни глоссематики не оценили по достоинству этого восходящего к И. А. Бодуэну де Куртенэ представления о фонеме как «пучке различительных признаков»: оно революционизировало фонологию и имело далеко идущие последствия (см. ниже).

Изложенное выше определение фонемы не является конструктивным; оно не содержит никаких указаний о том, как практически выделить фонемы некоторого языка. В связи с этим Н. С. Трубецкой формулирует технические правила идентификации фонем, по надежности и богатству указаний превосходящие все, что сделано в этой области дескриптивистами и глоссематиками. Для выделения фонем языка необходимо уметь отличать 1) фонему от её вариантов (парадигматическая идентификация фонем) и 2) фонему от многофонемного сочетания (синтагматическая идентификация фонем). Правила паpадигматической идентификации фонем, сформулированные значительно раньше соответствующих предписаний дистрибутивистов, во многом аналогичны им; в частности, факультативные и комбинаторные варианты фонем выделяются Н.С. Трубецким в условиях, соответствующих, свободному чередованию и дополнительной дистрибуции, а разные фонемы — в условиях, соответствующих контрастной дистрибуции. Что касается правил синтагматической идентификации фонем, то они не имеют каких-либо аналогов в дескриптивистике или глоссематике. Реализацией одной фонемы считается: 1) сочетание звуков, составные части которого в данном языке не распределяются по двум слогам; по этому правилу группа звуков [ts] представляет собой одну фонему в русском (ср. лицо, целый), чешском и польском (ср. со — «что»), но две фонемы в финском, где эта группа возможна только на стыке двух слогов (ср. it-se — «сам»); 2) сочетание звуков, образуемое с помощью единой артикуляции, ср. английские дифтонги [aı], [eı), [Oı]; 3) сочетание звуков, длительность которого не превышает длительности других фонем данного языка, и т. д. Всего Н.С. Трубецкой предложил семь правил синтагматической идентификации фонем, причем в большинстве из них решающую роль играют фонетические критерии. У некоторых исследователей эта «нефонологичность» Н.С. Трубецкого вызвала возражения, по всей видимости недостаточно обоснованные, так как Н.С. Трубецкой смотрел на свои правила как на чисто практические процедуры и не включал их в теорию30.

Поскольку фонемы определяются через фонологические признаки, последние должны считаться элементарными и основными единицами фонологической системы языка. «В фонологии основная роль принадлежит не фонемам, а смыслоразличительным оппозициям. Любая фонема обладает определенным фонологическим содержанием лишь постольку, поскольку система фонологических оппозиций обнаруживает определенный порядок или структуру. Чтобы понять эту структуру, необходимо исследовать различные типы фонологических оппозиций».

Подробное изложение единственной в своем роде классификации фонологических оппозиций, предложенной Н.С. Трубецким, не входит в наши задачи. Мы остановимся ниже лишь на некоторых наиболее интересных ее деталях.

Оппозиции классифицируются по трем различным признакам: 1) по отношению данной оппозиции ко всей системе оппозиций; 2) по отношению между членами оппозиции; 3) по объему смыслоразличительной силы оппозиции.

Наиболее важными для наших целей являются две последние классификации

С точки зрения отношений между членами оппозиции выделяются а) привативные оппозиции, образующиеся на основе бинарных признаков типа «звонкость» — «незвонкость», «назализованность» — «неназализованность», или, в общем виде, А — не А; ср. b—р, ā—а и т. п.; б) градуальные, или ступенчатые, оппозиции, члены которых различаются не наличием — отсутствием признака, а его степенью, ср. i—е— F; в) эквиполентные, или равнозначные, оппозиции — все остальные; ср. р—t, f—k и т. п.

По объему различительной силы оппозиции делятся на постоянные и нейтрализуемые. Две фонемы образуют постоянную оппозицию, если они различаются во всех возможных положениях, ср. фр. [а] — [о]; две фонемы образуют нейтрализуемую оппозицию, если они различаются в некоторых положениях и не различаются в других, ср. рус. [т] и [д] в начале и конце слова: том — дом в противоположность рот — род. Позиция, в которой происходит нейтрализация противопоставлений, называется позицией нейтрализации; в этой позиции реализуется арxифонема под которой понимается «совокупность различительных признаков, общих для двух фонем». Архифонема может совпадать с одним из членов оппозиции или быть промежуточной между ними.

С понятием привативной нейтрализуемой оппозиции у Н.С. Трубецкого связывается понятие маркированного и немаркированного члена оппозиции, перенесенное позднее в морфологию и распространившееся далеко за пределами функциональной лингвистики. Под маркированным членом оппозиции понимается тот ее член, который характеризуется наличием некоторого признака, а под немаркированным – тот член, который характеризуется его отсутствием. Считается, что «беспризнаковым» является тот член оппозиции, который совпадает с архифонемой в позиции нейтрализации. Таковы, например, глухие согласные по отношению к звонким в русском языке: противопоставление глухих звонким нейтрализуется в конце слова, причем архифонема совпадает с глухим согласным; следовательно, именно он является беспризнаковым, немаркированным членом оппозиции. В связи с этим он определяется как «архифонема + 0» (нуль), а его маркированный коррелят как «архифонема + некоторый признак»31.

Фонологическое учение пражцев последовательно развивается в современной структурной лингвистике Р.О. Якобсоном, который в свое время был одним из вождей пражского структурализма. Ему и его коллегам принадлежит серия экспериментальных и теоретических работ по дихотомической фонологии, в которых была сделана успешная попытка трактовать все типы оппозиций как бинарные привативные оппозиции32. В отличие от Н.С. Трубецкого, он рассматривает не артикуляторные, а акустические признаки фонем, причем каждый акустический признак фиксируется экспериментально (и визуально) с помощью специальной спектрографической аппаратуры.

Возвращение к акустическим признакам и использование системы бинарных противопоставлений привели к двум важным результатам:

1) В то время как для описания гласных и согласных в терминах их артикуляций нужны в принципе две разные системы артикуляторных признаков, для описания гласных и согласных на акустической основе достаточно одной системы акустических признаков. Она оказывается общей не только для гласных и согласных, но и для фонологических систем разных языков. Это позволило Р.О. Якобсону и его коллегам построить универсальную систему из 12 бинарных дифференциальных признаков, годную для описания фонологической системы практически любого языка. 2) На акустической основе удалось установить корреляции пар фонем, до того не замеченные и интуитивно не очевидные, ср. k : р = а : q (противопоставление компактного и диффузного в обеих парах) или р : t = u : i (противопоставление низкого и высокого в обеих парах). Этот факт с методологической точки зрения имеет неоценимое значение. До сих пор в лингвистике стремились к тому, чтобы теоретические выводы подтверждались интуитивными представлениями среднего носителя языка о том или ином явлении. Это требование соответствует, в общем, начальному этапу развития науки, когда интуиция исследователя не отличается сколько-нибудь серьезно от интуиции «человека с улицы». В экспериментах Р.О. Якобсона и его коллег лингвистика впервые заглянула в такие глубины объекта, о которых средний носитель языка не подозревает, и добыла экспериментальные данные, опровергающие его неразвитую интуицию, хотя, может быть, и угаданные более тонкой интуицией исследователя, изощренной в экспериментальной работе.

Фонологическое учение пражцев развивалось и в других направлениях. Еще в 30-е годы оно было с успехом .применено к решению некоторых проблем диахронической фонологии, которая фактически была создана усилиями языковедов, входивших в Пражский лингвистический кружок или близких к нему. Заслуживает упоминания предпринятая в недавнее время формализация учения Н.С. Трубецкого на основе математической теории множеств. Однако для нас наибольший интерес представляет попытка В. Скалички, Р.О. Якобсона, Б. Трнки и др. перенести систему понятий, разработанных первоначально на фонологическом материале, в область морфологии33.

Взгляды пражских структуралистов по основным вопросам морфологии можно суммировать следующим образом:

1) Основной единицей морфологической системы языка является морфема; всякую морфему можно представить как пучок элементарных морфологических оппозиций, например оппозиции падежей, оппозиции глагольных форм времени и т. п. «Репертуар» семантических признаков, служащих основой для этих оппозиций, выделяется способом, вполне аналогичным тому, с помощью которого выделяются фонологические признаки в фонологии. Так, русское глагольное окончание -ем разлагается на элементарные семантические значения (семы) числа (в противопоставлении у-(ю), лица (в противопоставлении -ете), времени (в противопоставлении -ли) и т. д. Аналогичные взгляды на морфему как совокупность «компонентов» или «фигур содержания» раз­вивали 3. Харрис и Л. Ельмслев.

2) В ряде позиций морфологические противопоставления могут нейтрализоваться; так, в русском языке в неодушевленных именах существительных мужского рода нейтрализуется противопоставление именительного и винительного падежей; в английском языке в прошедшем времени глаголов нейтрализуются противопоставления по лицам и числам; в немецком языке во множественном числе нейтрализуется противопоставление по роду и т. д. Позднее в американской дескриптивной лингвистике было предложено дополнить понятие нейтрализации морфологических противопоставлений понятием архиморфемы (по аналогии с архифонемой).

3) Морфологические оппозиции бинарны. С этой точки зрения русская падежная система описывается не на основе одного шестизначного (или восьмизначного) признака, как это делается в традиционной грамматике, а на основе трех двузначных: (1) периферийность (дательный, творительный, предложный) — непериферийность (именительный, родительный, винительный); (2) направленность (дательный, винительный) — ненаправленность (именительный, творительный); (3) объемность (родительный, предложный) — необъемность (именительный, дательный, винительный, творительный). Признак направленности – ненаправленности к родительному и предложному падежам неприменим. Эта разработанная P.O. Якобсоном система позволяет описать не только шестипадежный, но и восьмипадежный вариант русской системы падежей

4) Морфологические оппозиции асимметричны: один из членов морфологической оппозиции является маркированным (сильным) членом, а другой — немаркированным (слабым). Понятие маркированности было, как нам кажется, существенно уточнено Р.О. Якобсоном: он предложил считать маркированным тот член морфологической оппозиции, в котором выражено некоторое значение А, а немаркированным — тот член оппозиции, который оставляет это значение невыраженным. Таким образом, он заменил противопоставление «А — не А» или «выражено А — выражено не А» противопоставлением «выражено А — не выражено А». Так, в словах учительница, ткачиха, поэтесса, секретарша выражено значение «лицо женского пола, охарактеризованное по профессии», а в словах учитель, ткач, поэт, секретарь это значение остается невыраженным. Аналогичным образом в видовых парах глагол совершенного вида указывает, по характеристике С. Карцевского, на доведение действия до качественного предела и является, таким образом, маркированным членом противопоставления; глагол несовершенного вида не выражает этого значения и определяется, следовательно, как немаркированный член противопоставления. Маркированный член противопоставления имеет более узкую по сравнению с немаркированным членом сферу употребления; так, во всех случаях, когда употребляются слова учительница, ткачиха, поэтесса, можно употребить и слова учитель, ткач, поэт, но обратное неверно34.

По сравнению с фонологией и морфологией синтаксическое учение пражцев, разработанное прежде всего В. Матезиусом, носит менее законченный характер. Однако даже в этой области, объективно менее подготовленной для широких обобщений, чем фонология и морфология, пражцам удалось сформулировать ряд плодотворных идей, воспринятых и развиваемых современной лингвистикой. Это относится в первую очередь к ключевому положению синтаксического учения пражцев — противопоставлению «формального членения» предложения на грамматическое подлежащее и сказуемое, «актуальному членению»35 предложения на «новое» и «данное», «рему» и «тему». «Новое» (в обычной терминологии — психологический, или логический, предикат) — это то, ради чего делается сообщение, а «данное» (в обычной терминологии — психологический, или логический, субъект) — это то, о чем делается сообщение. При этом существенно то, что грамматическое подлежащее не всегда совпадает с «данным», а грамматическое сказуемое — с «новым». В предложении Птица летит такое совпадение имеет место, а в предложении Летит птица «данным» является грамматическое сказуемое, а «новым» — грамматическое подлежащее. Простота этого примера не должна быть истолкована превратно. Глубокий смысл учения об «актуальном членении» состоит в том, что оно привлекает внимание к чрезвычайно важным в структуре естественных языков механизмам передачи логического акцента (логического ударения, подчеркивания), роль которого была вполне оценена в результате развития работ по семантическому машинному переводу. Хотя, как справедливо замечает В.В. Виноградов, некоторые положения учения об «актуальном членении» не выходят за пределы традиционных представлений, пражцам принадлежит та бесспорная заслуга, что в традиционной синтаксической проблематике они сумели увидеть и выделить в качестве центрального комплекс вопросов, который действительно имеет первостепенный интерес для лингвистической теории.

В заключение упомянем о типологических исследованиях пражцев. Серьезная типология может строиться либо на основе общей дедуктивной теории языка, либо на основе языковых универсалий. Если Л. Ельмслев с его идеей лингвистики как общей теории знаковых систем пытался реализовать первую возможность, то пражцы с их интересом к грамматическим явлениям конкретных языков естественно выбрали второй путь — путь поисков языковых универсалий. Наряду с Э. Сэпиром и его последователями многие из них были пионерами в этой новой и интересной области, а Р.О. Якобсону мы обязаны самым солидным в истории лингвистики трудом по языковым универсалиям, написанным по его инициативе и при его живейшем участии.

Таким образом, деятельность трех описанных нами школ структурной лингвистики не прошла бесследно. Они создали фонологию, написали несколько замечательных глав морфологии, реформировали диахроническую лингвистику, начали серьезную разработку типологических проблем. В этих школах были высказаны важные мысли о том, как должна строиться лингвистическая теория. Даже в тех случаях, когда их искания «не имели бесспорно положительных результатов, значение их для развития языкознания заключалось в том, что они заставляли критически пересматривать старые догмы и способствовали осознанию несовершенств старых методов». По всей видимости, они сделали бы еще больше, если бы им удалось наладить сотрудничество.

К сожалению, взаимопонимание между школами было серьезно затруднено из-за того, что не было предпринято никакой попытки совместно разработать единый язык лингвистики. Языки дескриптивистики, глоссематики и функциональной лингвистики развивались совершенно независимо друг от друга. Это привело к тому, что одним и тем же объектам или принципам присваивались различные наименования, а совершенно различные вещи назывались одинаково. Так, принцип коммутационной проверки, используемый глоссематиками для отождествления и разграничения языковых единиц, вполне сравним с дистрибутивным правилом установления тождеств и различий в условиях контрастной дистрибуции, разработанным дескриптивистами, и с критерием смыслоразличительных противопоставлений, который был предложен пражскими функционалистами. Дескриптивное понятие аллофонов, находящихся в дополнительной дистрибуции, принципиально не отличается от понятия комбинаторных вариантов фонемы у Н.С. Трубецкого и понятия обусловленных вариантов фонемы, или вариаций, которым пользовался Л. Ельмслев. Дескриптивное понятие аллофонов, находящихся в свободном чередовании, принципиально не отличается от понятия факультативного варианта фонемы у Н.С. Трубецкого и понятия свободного варианта или варианта у Л. Ельмслева. Идея нейтрализации (морфологических) противопоставлений, принадлежащая пражцам, близка к идее, синкретизма, развитой Л. Ельмслевом. Отношение детерминации, рассматриваемое Л. Ельмслевом, в ряде случаев сводимо к отношению маргинального элемента к ядерному, являющемуся основой дистрибутивного анализа по непосредственно составляющим.

С другой стороны, совершенно по-разному используются в трех школах термины субституция, инвариант, функция и некоторые другие. У американских дескриптивистов возможность субституции является в большинстве случаев признаком различия языковых единиц, а у Л. Ельмслева субституция (в отличие от коммутации) всегда является признаком их тождества. Инвариант в смысле Л. Блумфильда и ряда других дескриптивистов — это некоторая постоянная часть, или неизменное свойство, множества реальных единиц, а у Л. Ельмслева — это абстрактная, идеальная единица. Функция для пражцев — это роль, которую выполняет та или иная языковая единица, в то время как для глоссематиков — это зависимость одной единицы от другой. Положение осложняется тем, что многие из этих терминов (функция, коммутация, дистрибуция, отношение, инвариант) заимствованы из математики, но значение, которое в них вкладывается лингвистами, не вполне совпадает с тем, которое они имеют в соответствующих математических дисциплинах.

Неразработанность языка лингвистики явилась одной из основных причин изоляционизма школ, который привел к разобщению их усилий и созданию самостоятельных лингвистических учений, внешне как будто мало связанных друг с другом. Это дало некоторым языковедам повод заговорить о расколе лингвистики.

С нашей точки зрения для такого вывода нет достаточных оснований. Выше мы уже отмечали, что разные школы объединяет прежде всего соссюровское понимание языка как объекта лингвистики. Но учения различных школ не только связаны друг с другом. В некотором смысле они дополняют друг друга, потому что, помимо общего объекта — языка в соссюровском смысле этого термина,— у них есть свои специфические объекты, изучение которых в равной мере необходимо для создания единой и цельной лингвистической теории. Мы уже говорили о том, что пражцев занимал прежде всего непосредственный объект лингвистики, т. е. тот или иной естественный язык. Несколько модернизируя их представления о задачах науки, мы могли бы сказать, что их интересовали лингвистические модели реального объекта, лингвистические модели конкретных языковых процессов. Обычной моделью такого рода является грам­матика того или иного языка. Американских дескриптивистов всегда интересовала не только и не столько грамматика конкретного языка, сколько процедуры, ведущие к ее открытию. Используя современные понятия, мы могли бы сказать, что они разрабатывали универсальный алгоритм построения конкретных грамматик тех или иных языков по их текстовым данным. Наконец, Л. Ельмслев сделал попытку разработать общую теорию конкретных грамматик. Глоссематика — это, в идеале, формальная теория всех семиотических систем, объектами которой являются не реальные языки, а уже построенные грамматики (описания) реальных языков. В сущности, «эмпирический принцип» Л. Ельмслева можно считать тем аппаратом, с помощью которого оцениваются различные модели одного и того же объекта, например грамматики одного и того же языка.

Мы видим, таким образом, что в идеале, если бы дескриптивисты, глоссематики и функционалисты занимались разработкой своих учений с учетом того, что делают их коллеги, результаты их деятельности дополняли бы друг друга, образуя в совокупности все здание лингвистической теории. Отметим, что три названных выше типа моделей составляют взаимно необходимые части совре­менной структурной лингвистики.





  1. К сходным идеям независимо от Бодуэна и приблизительно в одно с ним время пришел Ф.Ф. Фортунатов, отмечавший переход производных основ в непроизводные (ср. де-ло дел-о) и различавший понятие корня "для современного языка" (дел-) и "в историческом плане" (де-).

  2. Два десятилетия спустя эти мысли получили вполне деловую формулировку в работах выдающегося ученика Бодуэна Е.Д. Поливанова, который указал на возможность применения дифференциального и интегрального исчислений в экспериментальной фонетике, статистики и теории функций в диалектологии, теории вероятностей и этимологии. Последняя идея была частично реализована в новаторских работах А.Б. Долгопольского.

  3. Мысль Ф. де Соссюра о несистемности диахронии не была принята современной лингвистикой.

  4. В русской лингвистической традиции термин "синтагма" используется иначе.

  5. Транскрипция (безразлично, фонетическая или фонологическая) заключается в квадратные скобки.

  6. Похожие идеи высказывали И.А. Бодуэн де Куртенэ и Ф.Ф. Фортунатов.

  7. Это положение не разделяется представителями пражского структурализма и некоторыми другими учеными, придерживающимися близких к ним взглядов. По мнению, например, Мартине, нормальной первичной субстанцией для языка является звуковая субстанция. Он не отрицает того, что в принципе могут существовать другие субстанции, выполняющие ту же роль в различных коммуникативных системах, но "новая субстанция влечет за собой новую форму (pattern)".

  8. Мы говорим о логических соображениях, потому что утверждается только логическая независимость формы от субстанции. Это никак не исключает возможности исторической или физиологической зависимости формы от субстанции.

  9. Ср. следующее глубокое высказывание известного венского логика Л. Витгенштейна: "Граммофонная пластинка, музыкальная мысль, партитура, звуковые волны – все это стоит друг к другу в том же внутреннем образном отношении, какое существует между языком и миром. Все они имеют общую логическую структуру".

  10. Хотя в этом пункте мы текстуально отступаем от "Курса общей лингвистики", несколько модернизируя его, мы остаемся верными его духу.

  11. Свойством, отличающим естественный язык от других знаковых систем, является так называемое двойное членение (по терминологии А. Мартине), состоящее в том, что двусторонние единицы, например морфемы, являющиеся знаками, перекодируются в языке с помощью фонем, т.е. односторонних единиц, которые знаками не являются.

  12. Непосредственным предшественником обоих языковедов, оказавшим на них большое влияние, был Ф. Боас – первый американский лингвист, предпринявший научное описание индейских языков Америки.

  13. С этим связано введенное позднее М. Сводешем и К. Пайком деление каждой лингвистической дисциплины на две новые: "этическую дисциплину", изучающую фонетический (или семантический) субстрат модели, и "эмическую дисциплину", изучающую самое модель. Термины "этический" и "эмический" образованы от суффиксов слов "фонетика" и "фонемика" (американское обозначение фонологии). В соответствии с этим различаются этические единицы (звуки) и эмические единицы (фонемы).

  14. Этого тезиса Э. Сэпир не разделял.

  15. "Дешифровочный" подход к языку возник у американских дескриптивистов и под влиянием некоторых обстоятельств чисто личного свойства, в частности того факта, что в период второй мировой войны младшее поколение американских лингвистов участвовало в работе по шифровке и дешифровке военных документов.

  16. См. критику этого принципа у К. Пайка; ср. взгляды П. С. Кузнецова, М. Холлидея, Е. Бенвениста, Н. Xомского.

  17. На роль окружения (понимаемого, правда, несколько шире, чем у дистрибутивистов) для отождествления и разграничения языковых единиц указывал еще Ш. Балли.

  18. Позднее 3. Харрис разработал гораздо более серьезную (хотя и не лишенную недостатков) несемантическую технику выделения морфов. Она обсуждается нами в части III книги.

  19. Глаголы, которые в одних лексических значениях образуют эти времена с помощью etre (sein), а в других — с помощью avoir (haben), должны рассматриваться с этой точки зрения как пары омонимов.

  20. Используемые Б. Блоком понятия теории множеств понадобятся нам в дальнейшем; поэтому их формальные определения излагаются ниже, во II части, а здесь мы ограничиваемся содержательным комментарием.

  21. Даже здесь возникают технические трудности. По авторитетному свидетельству Д. Джоунза, непридыхательное [р], если оно произносится в словах типа [:k], на слух англичанина ближе к [b], чем к [р], и может быть принято им за звонкий (т. е. он может услышать [:k] вместо [:k]. Поэтому, помимо критериев фонетического сходства, при отождествлении аллофонов используются критерии простоты, симметрии и другие подобные.

  22. Ср. лингвистические задачи А. А. Зализняка и опыты практической дешифровки В. В. Шеворошкина

  23. «Кенемы» («кенематика») соответствуют фонемам (фонологии), а «плеремы» («плерематика») — значениям (семантике). В дальнейшем везде, где это возможно без ущерба для существ мы будем использовать традиционную терминологию, так как терминологические новшества Л. Ельмслева крайне непопулярны за пределами глоссематики.

  24. В указанном свойстве Л. Ельмслев видит «наиболее существенную черту в структуре любого языка». В связи с этим он фактически порывает с соссюровским представлением о языке как чисто знаковой системе.

  25. Ср. понятие "дефиниционной" лингвистической модели у П. Гарвина.

  26. Превосходный очерк функциональной лингвистики, написанный Т. В. Булыгиной, читатель найдет в уже упоминавшейся монографии.

  27. Впрочем, в последнее время появились признаки того, что кружок будет возрожден, хотя, может быть, и в другой форме. Об этом свидетельствует, в частности, выход в свет в 1961 году первого тома «Пражских лингвистических трудов».

  28. Сейчас это уже неверно; см.: Josef Vachek, The linguistic school of Prague. An introduction to its theory and practice. Bloomington and London, 1966.

  29. Впрочем, программа лексико-семантических исследований не была ими реализована.

  30. Ср. постановку вопроса о парадигматической и синтагматической идентификации («делимитации») фонем у К.Л. Эбелинга и С. К. Шаумяна.

  31. Корректнее было бы говорить не о наличии и отсутствии признака, а о ненулевом и нулевом значении признака. См. также критику фонологического понятия маркированности — немаркированности у А.А. Реформатского и С. К. Шаумяна.

  32. Интерпретация всех фонологических оппозиций как бинарных была сочувственно встречена некоторыми учеными, но вызвала возражения у других.

  33. С этой точки зрения важны работы А. де Гроота, Е. Куриловича, И.И. Ревзина, Е.В. Падучевой, А.В. Исаченко, М.В. Панова и некоторых других. В них делается попытка интерпретировать на морфологическом и синтаксическом материале понятия позиции, оппозиции и нейтрализации оппозиций.

  34. Кажется естественным связать термин «сфера употребления» со статистическим понятием частотности: широта сферы употребления некоторой единицы находится в прямой зависимости от ее частотности. Такое предположение подтверждается как будто и тем фактом, что часто употребляемые единицы беднее семантическими признаками, чем редко употребляемые. Оказывается, однако, что в общем случае статистическая интерпретация понятия «сферы употребления» неверна. Так, маркированными членами видовых пар считаются обычно глаголы совершенного вида, хотя в текстах они встречаются, по данным частотного словаря X. Йоссельсона значительно чаще, чем глаголы несовершенного вида.

  35. Лучше было бы говорить не об «актуальном членении» предложения, а о «смысловом», или «логическом». Термин «актуальное членение» не передает фактического содержания понятия и не воспринимается как противопоставленный термину «формальное («грамматическое») членение».